Интервью с Сашей Уржановым — креативным продюсером «Центрального телевидения» на НТВ

Литература — это багаж, который дает тебе понимание потрясающего факта: в русском языке немного больше сорока слов, даже если в работе тебе больше и не нужно. И ты уже можешь заниматься разными вещами, легко переключаться со стиля на стиль и, в конце концов, стоишь на рынке гораздо дороже.

И что касается языка — есть очень распространенная точка зрения, что журналист должен рыть фактуру, а писать может как угодно, все равно есть рерайт, а потом корректоры. Это полная ахинея. На журфаке у нас был такой преподаватель — Михаил Абрамович Штудинер, благодаря которому я выучил, в числе прочего, орфоэпию, а на телевидении без нее просто никуда. Потратив несколько лет и впитав в себя все это, ты перестаешь тратить время и по слову выжимать из себя текст. Просто фиксируешь реальность и мгновенно облекаешь ее в текст, легко формулируя то, что тебе в этот момент нужно.

** — В общем, хорошее гуманитарное образование. Советуешь получать его на журфаке?**

На журфаке всегда набиты аудитории у конкретных преподавателей, и таких за семестр три или четыре, не больше. Это слишком огромная и неповоротливая система, ей проще рухнуть, чем поменяться, об этом мне друзья и знакомые с других факультетов тоже сто раз говорили. Иногда я захожу на журфак, беру с собой диплом, чтобы охрана пустила, и когда из него выпадает вкладыш, смотрю и думаю: «О господи, предмет «Наука и журналистика» — что это было?». А ведь я это сдавал.

— Чего, по-твоему, там не хватает?

Это все напоминало какое-то замерзшее болото с тонкой коркой льда над вонючей трясиной и лягушачьей икрой, о которой бесконечно рассказывал неполитический телик — лихие 90-е, назад в СССР, Алла Пугачева суперстар. Вылезать с чердака, с которого мы выходили в эфир, в весь этот трэш было как-то стремно.

Кстати, что касается Аллы Пугачевой — сейчас как раз мы становимся свидетелями великой драмы — она наконец перестала быть крючком, который всегда собирает рейтинг, и за пару месяцев почти исчезла с экранов. Как раз четыре года назад по воскресеньям на НТВ выходила такая программа — «Главный герой», и каждый год в день рождения Аллы Борисовны весь час эфира посвящался ей. Теперь в том же тайм-слоте мы делаем «Центральное телевидение», и когда год назад программа запускалась, подразумевалось, что и мы выйдем с таким выпуском, что бы там ни происходило, теракт, война, Путин умер. А в итоге не делали ничего, вообще ни слова не сказали.

— Ты почти два года проработал на «России-24». Это ведь и есть то «министерство правды», от которого ты прятался на RTVi. Зачем же тогда пошел туда работать? Времена поменялись?

Если уж президент признается в том, что не смотрит Первый канал — значит, дело плохо. При этом зритель может включить его, не чтобы проникнуться великими речами тандема, а чтобы поржать над маразмом вечерних новостей, потом написать об этом в твиттере, завтра вообще не включить телевизор, а получить новости из ЖЖ. Они, в свою очередь, наверняка окажутся уткой, о чем мы прочитаем на «Ленте.ру», хотя первым об этом сообщат «РИА Новости», о чем никто никогда не узнает и их репутацию это никак не укрепит.

— Ты хочешь этим сказать, что сообщение начинает стоить все меньше и меньше?

За пределы межпрограммки мы вышли только один раз — нам каким-то странным образом отдали такой пятиминутный информационный формат, который был в основном предназначен для рассказов про нашествие черепах на бразильский берег. Ну мы и туда притащили ментов-беспредельщиков, Ходорковского, позорные лесные пожары и Леню Ебнутого.

** — В интернете было как-то опубликовано объявление, которое висело в стенах ВГТРК: «Не делаем: Дагестан, Ингушетия, Чечня, и вся внутренняя политика». Это как-то мешало твоей работе?**

У «Большого города» только одна была проблема — для всех, кто его делал, это была скорее развлечение, чем работа, он как формат не сложился, прожив всего восемь выпусков. Зато получилась такая форточка, внезапно открывшаяся там, где не ждали — и туда потянуло свежим ветерком. Через полгода на этом же сыграл «Дождь», только там был коммерческий расчет, а здесь — чистая интуиция. Не знаю, могла ли это программа работать по-другому, но вообще три месяца, что мы ее делали, был сплошным удовольствием.

— На«Центральном телевидении» ты ведь работаешь с первых выпусков — как появился такой необычный формат программы?

И это не тот случай, когда кто-то сидит и читает с суфлера то, что ему скажут, и пятый заместитель Росносорогздрава может позвонить и снять любой материал с эфира. Мы показываем и Березовского, и Батурину, и жемчужного прапорщика, и опального доктора Рошаля. Но это не самоцель, просто мы так понимаем эту профессию. И — сюрприз! — после эфира земля не налетает на небесную ось, не наступает конец света или непроизвольное семяизвержение у Геннадия Онищенко.

— Какой у программы рейтинг?

Вот какой-нибудь винодел занимается всю жизнь тем, что выращивает единственный сорт винограда, под единственным углом, на единственном пригорочке размером со студия, из которой мы в эфир выходим. А везде одинаковый, что там, где растет этот виноград, что там, где мерзлота вечная. Пришел, съел, желудок набил — и к культуре это не имеет никакого отношения.

— А к чему имеет отношение?

Был же вот успех «Дождя», который стал явлением, просто позиционируя себя как антитезу федеральному эфиру. Но у них другая проблема — они чисто физически не могут заниматься серьезной журналистикой, потому что сидят они на «Красном Октябре» и источник видео получают в основном из YouTube. Они никуда не ездят, мало на что смотрят своими собственными глазами. А на НТВ есть возможность заниматься репортажной журналистикой в самом прямом смысле этого слова. Может быть, через время эта возможность появится где-то еще, но пока есть такая площадка, я на ней работаю.

Нам все время говорят, что «Центральное телевидение» — не для аудитории НТВ. Но, во-первых, есть цифры. А , я глубоко убежден, что нужно самому для себя решать, что ты хочешь по телевидению показывать. Зачем нужно телевидение, программную сетку которому диктует зритель, который этого не умеет? Давайте тогда всех уволим, подарим этой среднестатистической женщине старше пятидесяти пяти «флип» — и пусть сама себя снимает.