Гайморит, или как я провел лето

Вчера купил лекарство «Ибуклин». Не из-за прикольного названия, а потому что оно от головной боли. Согласно инструкции, у лекарства есть побочные эффекты, такие как тошнота, рези в животе и прочее. Я человек не глупый и сразу понял всю цепочку лечения: заболела голова — вы глотаете «Ибуклин». Если через пятнадцать минут голова прошла, но вас стошнило и скрутило живот — значит таблетка подействовала! Фармакология — все-таки великая вещь! Написал про таблетки и вспомнил, как вначале июня двадцать первого века у меня заболели зубы. Маялся и стенал три дня, пока боль не восторжествовала над страхом, и следующим утром я побежал в платную зубную клинику. В течение двух часов мне удалили сразу три зуба, применив, как тогда показалось, все пыточные инструменты испанской инквизиции. От боли и страдания спасли шесть уколов анестезии и сто долларов, заплаченных за работу. Держась за стену и слегка потряхивая телом, я вышел из клиники ближе к обеду. На лице появилось что-то вроде улыбки: верилось, что ад закончился. Но на следующий день, чудесным летним утром пятницы девятнадцатого июня, у меня как-то странно потекло из носа… Насморк меня достал, голова болела, и я подумал, если пойду в поликлинику, то хуже не будет: «ума у них не хватит», — подумал я и направился в отделение ЛОР. Помощником доктора оказалась наша соседка по подъезду, поэтому на прием попал без очереди. Женщина-врач осмотрела мой нос и, не найдя причин для беспокойства, сказала: «Ничего страшного, но на всякий случай сделай рентгеновский снимок головы». Что мне и сотворили на седьмом этаже поликлиники. Через полчаса я получил снимок, и увиденное опечалило меня сразу и надолго: под левым глазом моего серенького черепа на меня пялилось огромное черное пятно. «Хана», — тихо произнес мой мозг, ну а тело понесло снимок доктору. Врач, увидев мой череп на пленке, без всяких реверансов отчеканила: «Вы знаете, молодой человек, если вот эта ботва пойдет дальше, шансы остаться без глаза и, как исключительный вариант, без мозгов, увеличиваются с каждым днем в геометрической прогрессии. А поэтому я в срочном порядке выписываю вам направление в больницу. Там сделают небольшую операцию и поставят несколько укольчиков». Эти слова меня очень насторожили. И я, даже с неким жаром в голосе, поинтересовался: «А будет ли сия полезная для моего организма процедура совмещена с анестезией? ". Ибо в голове вспыхивали яркие картины недавних переживаний в зубной клинике. На что последовал решительный ответ «да». И я, глядя в честные глаза докторши, взял направление. Время было около одиннадцати часов утра: я захватил кое-какие вещи из дома, так, на всякий случай, вдруг положат. Но если честно, этот вариант даже не рассматривался.

Пятый корпус районной больницы встретил меня суетливыми больными с забинтованными глазами и ушами. Также поразили люди с торчащими из носа трубками. «Люди будущего!» — подумал я и пошел на прием к врачу. Доктор, истинный горец с орлиным носом и в белой повязке по всему рту был пьян. Осмотрев нос и снимок, он промурлыкал: «Нааадо лэчить — это гайморит», — и ушел в соседний кабинет с санитаркой. Оттуда раздался звон стаканов, и вот он, веселый и бодрый, опять вникал в мои проблемы! Его глаза вращались по каким-то непонятным орбитам, как будто мозг мыслил зрачками и пытался с их помощью поставить диагноз. В это время я успел задать вопрос, мучавший меня больше всего: «А можно без операции?» Из-под повязки донеслось: «Болэть будэшь». Аргумент был веским, поэтому я сдался и скорее уже по инерции промямлил: «Анестезия будет?» Его глаза сначала остановились, но потом заново стали вращаться: «Кааанэшно! Ыдытэ к санитаркэ — она все скажэт».

Санитарка, огромная как скала, сразу поселила меня в седьмую палату. На мой вопрос: а надолго ли это житие? — ответила: "Две недели. А сейчас иди в «процедурную» и становись в очередь на операцию! И двадцать рублей давай на мыло и порошок! " Я подумал, что насчет срока — это такой медицинский юмор, дал ей денег и пошел искать кабинет.

«Процедурная» нашлась в конце коридора. Там же стояла лавочка: на ней сидели две женщины. Я спросил, не на операцию ли они? Женщины кивнули. Разговаривать почему-то не хотелось, и мы ждали своей участи в зловещей тишине. Участь не заставила себя долго ждать и явилась в форме все того же доктора и санитарки-скалы… Когда подошла моя очередь, в кабинет забежала медсестра и с жаром прошептала доктору: «Что вы тут возитесь! В два часа же награждение в доме культуры! А уже час!» И тут я понял, что в это воскресенье у врачей профессиональный праздник! Все сложилось: звон стаканов и веселый перегар врача, который, несмотря на ватно-марлевое препятствие, все-таки проникал во все щели медицинского кабинета. По странной традиции наши доктора начали отмечать воскресный праздник в пятницу. И все бы ничего, но в этот день им надо было лечить людей. И мне, по роковому стечению обстоятельств, было уготовано стать крайним на операцию. Зашел я бодро. Меня посадили на старенький стул у стены, и доктор без всяких реверансов воткнул мне длинную спицу в правую ноздрю. Такой разворот событий меня удивил. Сидеть со спицей в носу было как-то не комфортно. Доктор что-то буркнул медсестре и вышел. Вдруг меня охватила паника: спица торчала в правой ноздре, но на снимке я видел черное пятно с левой стороны лица; и сопли (прошу прощения) текли только слева! Когда он снова зашел в кабинет, я спросил: "Уважаемый врач, а зачем засовывать спицу в правую ноздрю, когда течет из левой? Да и на снимке у меня темное пятно слева?» Он взял снимок и посмотрел на просвет. «Доктор, переверните снимок», — я увидел, что он держал его кверх тарамашками и вдруг понял, НАСКОЛЬКО он был пьян! Мелькнула мысль о побеге, но делать это со спицей в носу было смешно. «Адын из ста…адын из ста», — повторил доктор. "Что это значит, один из ста? " — переспросил я. «Адын из ста случаев, когда я ошыбаюсь! Вот, этот случай. с тобой получился» — сказал он, выдернув спицу из правой ноздри и воткнув её в левую, и опять вышел. «Молодец какой вы, мужчина, разбираетесь», — сказала санитарка. Я промолчал. Страх перед тем, что в умат пьяный врач сможет ещё раз ошибиться и воткнуть спицу, например, в глаз и потом сказать «одын из тысячи», захлестывал меня все больше и больше. Доктор вернулся, выдернул спицу из моего носа, задрал мне голову и сказал: «А тэпэрь нэ думайте нэ о чом. Расслабтэсь и отрэкитесь от мира сэго»… Его слова мне показались странными и неуместными в данной ситуации, но моя вялотекущая мысль была прервана хрустом ломающейся перегородки где-то в середине моего черепа и просто убийственной болью! Он воткнул какой-то штырь толщиной с сотку гвоздь и резко вытащил его. Если бы я мог орать! В мозгу вспыхивали яркие звезды и шаровые молнии, а рот застыл в немом крике. Глаза чуть не вылезли из орбит, а мои руки вцепились в колени стальной хваткой. Тем временем санитарка засунула мне в эту дырку железную трубку с катетером, прилепила к носу пластырем и крикнула: "Бери чашку! " Мое восприятие мира на минуту изменилось: вроде все слышу, но понять, и тем более что-то сделать, не могу. "Ты чё, оглох, штоли!» — орала санитарка, тем самым вернув меня к реальности. Я схватил чашку. "Нагибайся и держи её перед собой! Ща потечет! " В таком трансе я не был ни разу в жизни. Даже когда ломал руку; даже у стоматолога три дня назад, когда мне выдрали три зуба за один приход! Я ждал анестезии, как в кино — чистых и белых операционных столов, добрых, отзывчивых медицинских работников. «Лошара, какая анестезия?! Какие столы?! Держи чашку с соплями! " — думал я про себя, и мне вдруг стало жутко обидно, что меня так продинамили. но сделать и сказать уже ничего не мог, так как из носа и рта потекло красно-коричневое, безумно вонючее, жидкое сокровище. Если бы санитарка промывала медленнее, то текло бы только из носа. Но они опаздывали на награждение, поэтому ко мне был применен ускоренный вариант. Я, задыхаясь и кашляя, все-таки выдержал первую процедуру. На прощанье, получив промывочку формалином с ещё какой-то гадостью, меня отправили в палату. Сразу хотел сказать, но забыл: я лечился по полису, т.е. бесплатно. Ну, как бесплатно… не платить в больнице было плохой приметой и дурным тоном, поэтому, сами понимаете, деньги пригодились. Сначала, как я уже упоминал, сдал на мыло и порошок. Но ни того, ни другого я так и не увидел. Хотя зачем мне порошок? Я живу в десяти минутах езды от больницы. А мыло у меня свое.…Но это всё лирика. После нескольких уколов я спросил у санитарки, почему они такие болючие? Она ответила, что обезболивающее, некий «Лидокаин», нужно приобретать за свои деньги. «А почему же вы сразу не сказали»? — задал я тупой вопрос и получил, словно с левой по соплям: «мне за разговоры не платят». Высказав свою более чем сдержанную благодарность за информацию, побежал в аптеку и купил две упаковки «Лидокаина». Но все это было потом, а пока я пришел в палату №7 и выбрал свободную койку. Мне повезло: из шести железных четырехногих уродов три стояли свободными. Только подложив ещё два матраца, предварительно стянув их со свободных кроватей, на койку можно было лечь: изогнутые волнами железные ребра не так давили, но спать на них, ребята, мог только йог или кто там у них главный по гвоздям? Со мной в палате оказались ещё двое: дагестанский ребенок и мужик преклонных лет. Голова у мужика была забинтована, а в районе уха всё было коричневое с элементами запекшейся крови. Потом он рассказал, что помогал сыну и упал с лестницы, разбив в дребезги всю голову и правое ухо в частности. Мальчик лежал с такой же трубкой в носу. Гайморит — теперь уже безошибочно определил я. Состояние было адское, но, несмотря на это, наступил час полдника. Медсестра заглянула в палату и поинтересовалась, почему я не кушал. Ответить на «почему» я не мог, ибо после операции не имел возможности говорить в принципе. Постояв и не услышав ответа, она махнула на меня рукой и ушла. Я лежал и смотрел в потолок, а вокруг моего унылого настроения кипела жизнь: мухи и комары летали и жужжали, весело пикируя то мужику на лысину, то мне на нос; тараканы, не стесняясь, ходили по тумбочке, натыкаясь друг на друга и, видимо, извиняясь, шли по своим делам дальше. Затхлый воздух с примесью запаха лекарств заставлял дышать чаще, чем хотелось. Окно санитарка категорически запретила открывать. Сказала, что главный не велит. Ко всему этому стояла несусветная жара… Вечером, где-то в пять, обтирая больничные стены, в коридор вполз заведующий отделением. «Интересно, — подумал я, — а мог бы он сейчас сделать операцию?» Доктор продефилировал к пятой палате — там лежали две девчонки с хлебозавода. Он долго грузил их комплиментами и предложениями, но те мягко отклоняли непристойности, в том числе и поход в кабак, мотивируя тем, что они в халатах, с трубками в носу и, к тому же, после операции. Огорченный отказом, он дополз до стоявшего под парами такси и уехал. «Есть ли варианты переночевать дома»? — спросил я в палате у братьев по несчастью. Мне подробно рассказали, что почем. В результате, подарив коробку конфет дежурной санитарке, я был дома уже через 10 минут.

Расписание лечения было насыщенным, поэтому вставать пришлось в пять утра. Дело в том, что первый укол ставили в шесть, в семь было промывание, в восемь — осмотр, далее завтрак и все остальное. У дверей пятого корпуса я был за полчаса до процедуры. Успел постоять с мужиками и обсудить приезд скорой помощи: в приемный покой санитары заносили тело, в котором торчал нож. Самые любопытные сбегали и узнали что за история. Оказалось, что мужики пили, подрались, один другому всадил в пузо нож. Санитары не стали его вытаскивать, а тело отправили сразу на операционный стол. Так начинался второй день моего пребывания в больнице. Укол был не проблема — для обезболивания в кармане лежала ампула с «Лидокаином». Но вот с промывкой по-хорошему не получилось: как и в прошлый раз, санитарка-скала так надавила на поршень шприца, что всё опять полилось изо рта и носа. Ну а что вы хотели от бесплатной медицины? В восемь настал час осмотра. Он проходил в «процедурной» и на том же стуле. Да и контингент сильно не изменился: тот же заведующий отделением и санитарка-скала. Вот только руки доктора выплясывали такой карамболь, что моментом я испугался, но потом приказал себе успокоиться и не паниковать. Санитарка-скала открыла журнал и что-то прочитала доктору, тот взял стальной блестящий инструмент и начал попадать мне в нос. Но вчера был праздник и награждение, поэтому он всё время промахивался — руки отказывались вести себя спокойно и продолжали свой дикий танец с саблями у меня перед глазами. Я уже подумал, что сейчас скажу нечто вроде «у меня ничего не болит и пора бы вообще оставить меня в покое», но медицинские боги смилостивились и железный предмет оказался в носу. Наклонившись и посмотрев внутрь, доктор многозначительно сказал «мммдааа», вытащил железку, махнул рукой и вышел. Медсестра начала что-то писать в журнал, а мне сказала: «Идите и позовите следующего». Вот, чем подкупала бесплатная медицина, так это четким соблюдением правила «меньше знаешь — лучше спишь». В данном случае «мда» — это то, что сказал доктор о текущей болезни. И действительно, без лишней медицинской зауми, уже к завтраку в голове наступало спокойствие, перераставшее в тихую уверенность, что «всё идет по плану». Да, кстати, напротив нашей палаты была палата платная: полторы тысячи рублей в день. Одинокая огромная кровать, кондиционер, телевизор и ко всему этому прилагалась персональная санитарка. Там обитал некий коммерсант, который целый день лежал, смотрел телек и куда-то постоянно звонил. Ходить за едой не надо, стоять в очереди на процедуры и уколы тоже: всё это делала прикрепленная к телу персональная дама в медицинском халате. Даже разговор по телефону не прерывался в таких случаях. Не подумайте чего — зависти не было, ибо у нас — веселье и компания, а там — сплошная грусть и одиночество. Отдельно нужно описать то, что называлось завтраком, обедом и ужином. Начнем с того, где это должно происходить. Про это я не могу сказать ничего вразумительного даже сейчас. Ибо в течение дня всё менялось с точностью до наоборот: например, завтрак в приказном порядке заставляли кушать в палате, а на обед — всех вдруг выгоняли в столовую и строго настрого запрещали есть в палатах. Сама еда, возможно, была вкусной и свежей, но до нас доходили явно не все продукты и не сразу. Вот как вы думаете, сколько нам выписывали, и сколько мы получали масла в тарелки, если у санитарки на раздаче было язвительное прозвище «двести грамм»? Но чтоб там не говорили, а каши я наелся на год вперед. Мне она нравилась, и ел я её с удовольствием. Конечно, продукты можно было и покупать. Да, был холодильник — один на пять палат. Где разрешалось хранить только молочные продукты, только свежие и только не более суток. Для этого в каждом пакете лежала записка с датой покупки. За соблюдением этих правил пристально следили медсестры. Можете себе представить движение возле холодильника, если учесть, что им пользовались одновременно более двадцати человек. Но больные возмущались как-то вяло, ибо понимали, что могут лишиться и этого. Палату тем временем забили до отказа. Медсестры принесли даже лавку из коридора, на которую положили какого-то наркомана, предварительно поставив ему капельницу. Без особых признаков жизни он пролежал целый день, и мы слегка заволновались: жив ли человек? Но санитарки сказали, что это уже не первый, и даже не десятый раз, «так что не волнуйтесь, он ещё вас переживет». На второй день наркоман встал, обвел нас мутным взглядом, сказал: «если что — я Сашок» — и пошел курить. К обеду приехали его друзья, и после непродолжительных бесед он уехал, даже не сказав спасибо медсестрам. Наверное, все эти нежности благодарностей и сопли прощаний настоящему мужчине не к лицу… Жизнь в больнице — это немного другое, чем жизнь обычная. Но все равно привыкаешь: вот сегодня тебя почти силком медсестры вытащили посидеть в фойе и посмотреть в окно. В следующий раз, когда ты выходишь в то же фойе и в то же время, вдруг устраивался дикий скандал с элементами строгого выговора за нарушение какого-то внутреннего распорядка. Во двор выходить можно, но там негде посидеть. Я помню, что когда-то вокруг больницы было много лавочек, но потом, как мне объяснил сосед по палате, их все убрали, чтобы молодежь ночью не бухала и не мешала людям болеть. Все правильно — ничего не скажешь… Три дня пролетели незаметно, и вот, как-то утром, медсестра спрашивает: «Почему ты не приходишь на укол?» Отвечаю, что стараюсь ходить на все свидания. Она открывает журнал и показывает графу, где стоят три моих пропуска. «Но мне никто не говорил!» — пытался возразить я. «А никто и не скажет», — последовал ответ. Железная логика. В общем, колоть стали утром, вечером, а теперь ещё и в обед. Новый укол назывался «горячим» или, по-научному, хлористым кальцием. Выписали мне их восемь штук. Медсестра предупредила, что побочным эффектом является жар в промежности, поэтому его и назвали «горячим». Она набрала раствор и воткнула иглу в руку. Шесть кубов пустить по вене, ребята, это дело не простое. Чтобы «переварить» такое количество раствора вене нужно время. Но в бесплатной медицине его, этого времени, ой как мало! Поэтому уколола тетка мне так быстро, как только смогла. В результате чего, на следующий день, рука от локтя до кисти переливалась разливами синего и зеленого цвета. Или вена не выдержала, или вообще промазала — не знаю. Рассосалось это только через неделю. Лишь потом мне поведали по секрету: если хлористый кальций попадает в мышечную ткань, то эта ткань сразу отваливается куском. Интересно, что случилось бы со мной, узнай я про это раньше, когда появился синяк на руке? До сих пор непонятно, про мясо наврали или нет, но даже после восьми уколов у меня ничего не отвалилось. Недели две только болела рука и как-то с трудом сгибалась. Повезло, что остальные уколы ставили в другое место.